Андрей Деллос о том, как всё начиналось
Андрей Деллос 

4 июня 2014 года «Кафе Пушкинъ» исполнилось 15 лет. Мне этот срок кажется огромным, отделяющим нас от эпохи конца 90-х, конца столетия и даже тысячелетия. В день рождения обычно желают успехов в будущем, но для меня «Пушкинъ» связан прежде всего с необычайными событиями прошлого: время это было чудесное – то есть полное чудес… С чего начался «Пушкинъ»? С того, что жили мы на Пушкинской площади. Это была обычная московская семья с глубокими культурными корнями, но с одной особенностью – Бородинская битва не закончилась для нас в 1812 году, она продолжалась и нарастала у нас дома. Папа – абсолютный француз во всем, а мамина линия – абсолютно славянская, и сталкивались они очень бурно, настолько, насколько несхожи русские и французы (кстати, моя русская бабушка говорила по-французски лучше, чем бабушка-француженка, и обладала, наверное, самым сильным интеллектом и образованностью, заложенными еще в Смольном). А я вот получился таким двуликим Янусом, и то родное русское, что воссоздано в «Пушкине», наверное, увидено сквозь призму любимой французской культуры… Вот вам пример: еще в детстве я очень часто слышал знаменитую песню Жильбера Беко, которая звучала повсюду, – она называлась Nathalie (в ней русский гид Наташа вела главного героя в Café Pushkin пить шоколад)... И я помню тот момент, когда спросил лет в девять мою высокоинтеллектуальную бабушку: «А где же, правда, „Кафе Пушкинъ?“» – вопрос тогда повис в воздухе без ответа. Не смогла на него ответить и великолепная французская школа № 12 на Арбате, наполненная любовью к Франции и ко всему французскому – наперекор тотальной советской идеологии, царившей за ее стенами. Это была школа с невероятно интеллигентными педагогами, которая воспитала целую плеяду ярких персонажей. В школе культивировалось все артистическое  – и в этой среде мое детское творческое начало продолжало лелеять образ Café Pushkin. Он как-то волшебно связывал культуру французскую с живыми и теплыми образами старой Москвы, которые я впитал, живя на Пушкинской площади. Гораздо позже я узнал, что действительно было там одно кафе, которое только условно называлось «Пушкинъ», но его закрыли в сталинско-хрущевские времена: слишком любил это место вольнодумствующий народ. Скорее всего, именно его отобразил в своей песне Жильбер Беко. Впрочем, когда я его спросил об этом на открытии ресторана в 1999 году, он отвечал невнятно – да и какая теперь разница? Важно оказалось только то, что на заре детской памяти в мое воображение магически впечатался образ старинной аптеки на Пушкинской. Это была реальная аптека моего детства, куда бабушка ходила за лекарствами на противоположную сторону Тверского бульвара (сейчас там вместо очаровательных особнячков – Новопушкинский сквер перед Макдоналдсом). Так вот, в ожидании, когда бабушка скупит всю аптеку, я в полной эйфории сидел в кафе, наслаждался атмосферой и предавался фантазиям. Именно чудо этой атмосферы и стало потом основной идеей, ощущением нашего «Кафе Пушкинъ». Нижний этаж стал старинной аптекой – как она должна выглядеть, я знал на 100 процентов! Так что первообраз «Пушкина» не имел ничего общего с понятием «ресторан», точно так же, как я никогда не думал стать ресторатором. Основной пружиной в создании «Пушкина» было острое детское желание найти, создать, доказать, что это существует: пленительный образ, который в песне есть – а в жизни нет.

Плюс, конечно, судьба. Кстати, работая в молодые годы гидом-переводчиком, я с облегчением обнаружил, что не одного меня таинственное Café Pushkin из песни сводит с ума: стоило мне посадить в Шереметьево очередную группу из Франции в автобус, сразу обрушивались вопросы-требования: «А когда мы пойдем в Café Pushkin?». Мы даже с коллегами придумывали убедительные отмазки – уж больно французы одолевали… 

Открывая первые рестораны, я мечтал только о воссоздании этой легенды. И вот однажды, беседуя в «Шинке» с нашим постоянным гостем, мэром Москвы, который внимательно расспрашивал меня о планах на будущее, я как-то вдруг сказанул – да что планы, у меня есть мечта… Ну и рассказал ему все то, что описано выше. Глаза у него прямо вспыхнули: «Ну так надо делать!» Я ему: «Еще как надо – только это обязательно должно быть на Пушкинской площади!» – «Да ты с ума сошел, там камню негде упасть!» – «Хорошо, я подожду – это же мечта ВСЕЙ жизни, меня время не смущает»… Короче, я и забыл тут же о разговоре. Но в шесть утра раздался звонок лично Юрия Михайловича: «Слушай, я тебе нашел место! Только одно условие – сделать нужно к юбилею Пушкина». Я хоть и был в шоке, быстро подсчитал: до 6 июня 1999 года оставалось… меньше шести месяцев. И тут я рублю с плеча: «Нет, Юрий Михайлович, я вам хоть и говорил о домашней атмосфере, но это должен быть „дворечик“, а не кафешка!» – «А ты подумал, какое место я тебе предлагаю?!» Я в ужасе: «А можно я посчитаю и через полчасика позвоню?» Мгновенно: «Нет! Нет у меня времени тебя уговаривать. Или бери, или отказывайся!»

Конечно, это была жесткая провокация. Не помню, как я согласился – и началась сплошная авантюра. На месте нынешнего «Пушкина» был скверик с палаткой, ничто не предвещало появление просторного дворянского особняка пушкинского времени… Такого напряжения (или, скорее, исступления), как на создании «Кафе Пушкинъ», в моей жизни не было. И до этого нереального состояния были доведены все участники проекта – все мы были похожи на леших: нечесаные, покрытые известкой, с красными от бессонницы глазами, существа, мечущиеся по стройке... А все потому, что по самым скромным подсчетам создание подобного проекта потребовало бы два-три года, а мы его сделали за пять с половиной месяцев.

До сих пор все опытные зарубежные пиарщики мне говорят: «Ну зачем ты честно вещаешь на всех углах, сколько лет этому зданию, ведь все уверены, что ОН СТОЯЛ ЗДЕСЬ ВСЕГДА». Надо сказать, что именно эта концепция и была самой главной, ради чего я все это затеял: люди почти сразу стали воспринимать «Кафе Пушкинъ», без всяких усилий извне, как то, что было всегда! Не прошло и нескольких дней с открытия, как пошли рассказы «старожилов» о том, что в детстве они с бонной (!) всегда тут гуляли. У русского человека прямо-таки страсть к благородному прошлому своей семьи – и, думаю, это один из секретов успеха «Пушкина». Я и в самом деле хотел сделать настоящий и совершенно естественный островок прошлого, где каждый почувствовал бы свою, сегодняшнюю магию домашнего очага. Я категорически избегал иллюстраций к Пушкину или пушкинскому времени, хотя это было бы проще всего: новодел в стиле неоклассики с отсылкой к кафе русских офицеров или дворянского клуба, «перетаскивание» пушкинских цитат – я больше всего боялся этого как дешевого слепка с моего волшебного образа. Тем не менее после открытия говорили только об этом – какой это стиль, это пушкинское или нет, подлинное или поддельное. Я воспринимал всю эту своеобразную истерию с юмором, тем более что после 4 июня 1999 года все лето не выходил из состояния анабиоза и с трудом осознавал, что, где и как. Главное чувство было – я это родил, оно живет – и слава богу!

И вот когда с октября вдруг грянул оглушительный успех «Кафе Пушкинъ», я понял одно – нужно слушать только свое творческое сознание, нет никаких рецептов или законов, по которому создается волшебство, вызывающее любовь и восхищение людей. Я всю жизнь обожал и изучал историю искусств и благодаря этому сумел перенести в проект все то чудесное, что зацепило мою душу. Здесь все на инстинктах и обрывках воспоминаний – к счастью, головы и разума в этом проекте было просто НОЛЬ. Если бы мы не строили так истерически быстро, я бы, может, включил голову – и тогда точно ничего бы не вышло. 

Более того, при создании «Кафе Пушкинъ» все было просто насыщено мистикой и чудесными совпадениями. Самым главным чудом для меня было то, что я вынашивал свое дитя шесть месяцев, и появилось оно на свет 4 июня, а моя жена Женя, совершенно параллельно, в Париже, чтобы не вклиниваться в болезненный творческий процесс в Москве, вынашивала нашего сына, который самым деликатным образом родился в Париже 17 июня! В процессе стройки чудеса стали просто серийными. Например, облик библиотеки сегодня невероятно отличается от начертанного изначально плана. Было предусмотрено большое и совершенно безликое пространство парадного зала. Но поскольку наш «дворечик» мы кроили чисто интуитивно, однажды я обнаружил бесповоротно (как казалось) испорченный непомерно большим балконом весь второй этаж. После подрубки сего балкона (железобетон самой высокой марки!) он был укорочен, но посреди зала остались стоять голые громадные двутавры, на которые этот балкон и опирался… Ничего уродливее в своей жизни я не видел. Все, конец! «Пушкина» не будет! Ни жив ни мертв, под вопли и почти рыдания сотрудников я еду домой – думать. К шести утра я родил идею библиотеки с высоченными до потолка книжными шкафами, закрывшими все металлоконструкции и создавшими очаровательные уютнейшие островки со столами среди старинных книг. Не будь здесь этих «нелогичных» для функционального ресторана шкафов, «полезное пространство» съело бы всю магию места. Огромную роль сыграло и то, что в «Пушкине» все предметы убранства – и конечно же, все книги, фолианты, альбомы – они-таки старинные и настоящие, и совсем не только ради декора. Многие гости приходят насладиться книгами, как это было раньше. У нас хранится благодарственное письмо от президента Клинтона: супротив всех регламентов он тусовался в «Пушкине» более четырех часов и нашел здесь книгу, которую искал безуспешно всю жизнь. Естественно, он получил ее в подарок. Вообще, про визиты именитых гостей нужно писать отдельную книгу, но для меня самое замечательное в этом вот что – и они тоже проникаются этой атмосферой и чувствуют себя по-детски непосредственно при любом самом зверском протоколе! Но вернемся обратно к периоду создания «объекта». На стройке в процессе творчества были замешаны все – и все должны были верить в творимое по системе Станиславского, то есть вживаться в образы и создавать реальную жизнь. Для этого «Пушкину» мною была создана история прежнего владельца. Это был немец, обедневший аристократ, который держал в этом помещении аптеку, при которой содержалось по тогдашнему обычаю кафе. Я видел это все как живое, но никак не мог придумать нашему немцу имя. Зато отчество – Карлович – стало для всех нарицательным. Карлович как бы жил среди нас, и все, даже самые серьезные строители, спрашивали меня: «А Карлович так бы сделал?». 

И вот вам чудо с личностью владельца: после открытия «Пушкина» я наконец везу жену и новорожденного сына в Биарриц. Приехав, включаю факс – и через несколько минут из него вылезает страница копии старинного свидетельства о домовладении в ХIХ веке по адресу Тверской бульвар, 26. Там написано: АПТЕКА. ВЛАДЕЛЕЦ – ФРИДРИХ КАРЛОВИЧ. Ну разве не фантасмагория?

С тех самых пор и до сего дня я прихожу в «Пушкинъ» как гость – не как создатель или владелец: я каким-то боком участвовал и участвую в его жизни, но живет он изначально совершенно сам по себе. Самое невероятное – при всем сумасшествии во время строительства, которое могло повлечь серьезные материальные проблемы, в «Пушкине» за 15 лет не изменилось практически ничего. При этом я совершенно не воспринимаю «Пушкинъ» как результат своего творческого труда: возможно, я делал его в состоянии такого помутнения, что просто ничего рациональным полушарием не помню. Представляете, открытие 4 июня 1999 года, мы в обнимку с живой легендой моего детства – Жильбером Беко, проплывают мимо тысячи известных лиц. А я ничего не вижу и не понимаю – художникам знакомо это состояние. И только глядя в глаза других людей, я наловчился считывать их реакцию: кажется, все-таки удалось. Помню, члены правительства хвалили меня за то, что вписал все-таки в особняк ХVIII века лифт для комфорта. Тут я понял, что, наверное, это и есть победа. А ведь, кстати, стройка пришлась на чудовищный момент дефолта, и меня добрая половина друзей вполне резонно считала клиническим сумасшедшим – строить в этот момент дворец! Кроме меня, одержимого неодолимым гипнозом, ни один строитель не верил в то, что успеем в срок: просто делали на авось. Возможно, на Руси правильно верят в чудеса такого рода. Не люблю столь козырных сравнений, но мое тогдашнее состояние невероятной опустошенности, граничащей с глубокой депрессией, напоминало мне картинку из фильма Тарковского «Андрей Рублев» – мальчика без особых знаний, но одержимого идеей, рыдающего в грязи у колокола. Так что для меня happy end чудесной истории Café Pushkin и празднование его 15-летия – своего рода победа безумной мечты над трезвой прагматичностью реальности. По-моему, эта тема сейчас вполне актуальна.


Читайте также
Андрей Деллос о метаморфозах современного Востока
Андрей Деллос
Альфа-тим в Патагонии
Чрезвычайный и полномочный посол Мальты в России Пьер Клайв Аджус «Мальта – это совершенно уникальный фьюжн и продукт абсолютно нишевый»
Илона Саркисова-Котелюх feat Евгений и Екатерина Кузины о Дубае
Cофья Капкова о любви, об Израиле и о главных премьерах февраля
Илона Саркисова-Котелюх о самых захватывающих путешествиях Йохана Эрнста Нильсона, его мечтах и планах
Пхукет Кирилла Гусева
Александр Раппопорт о незабываемом Новом годе в деревянном замке